Dragon Age: A Story Being Told

Объявление

Добро пожаловать

Приветствуем Вас на проекте Dragon Age: A Story Being Told! Наши приключения разворачиваются в 9:42 Века Дракона, после победы над Корифеем. Для нас важно сохранить атмосферу мира Dragon Age и мы очень внимательны к Кодексу, который ей сопутствует. Несмотря на это, здесь мы создаем собственную историю и приглашаем Вас присоединиться.

Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP Palantir
Приветсвие
Навигация
Администрация
Новости
Нужные
Доска почета
Новости

13/02/2017 – Небольшое, но довольно важное обновление в FAQ форума. Подробнее по ссылке.

21/01/2017 – Разыскиваются игроки на роли Алистера и Бриалы. Освобождена роль Натаниэля Хоу.

15/01/2016 – Срочно разыскивается игрок на роль Флоры Хариманн для участия в запущенной сюжетной ветке.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon Age: A Story Being Told » ЗАВЕРШЕНО: ЛИЧНЫЕ ЭПИЗОДЫ » Good Morning, Bad Morning


Good Morning, Bad Morning

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

GOOD MORNING, BAD MORNING

Действующие лица:
Terren d'Armaury, Louis Dane

Время действия:
9:42, 15 Волноцвета

Место действия:
Орлей, Вал Руайо

Ночные гости уходят, а последствия остаются.

0

2

Террен старательно избегает спать в чьем бы то ни было обществе.
У него плохо со сном. В хорошие дни он спокоен. В средние – мечется по постели и видит бесконечную череду кошмаров. В плохие…
С Армори трудно спать в одном помещении и Дане, пожалуй, повезло, что в прошлый раз тот был ранен, и все было куда проще, куда легче. Сегодня же явно плохой день, плохая ночь, плохая жизнь… что там еще может быть плохим у человека, не дружного со своим же рассудком?
Сорокопут во сне дергается марионеточно, как угловатый подросток, весь из сплошных локтей и колен. Лицо его, кажется, живет своей жизнью: кривятся губы, мечутся под веками глазные яблоки, убийца скалится, дергается, вздыхает. Но хуже всего не это, а одна болезненно ясная пантомима перед рассветом, повторяющаяся из раза в раз: Сорокопут неловко, забившись в угол кровати ли, в спинку ли кресла, заслоняет руками запрокинутую голову.
Он приходит в себя, когда солнце уже встало.
Медленно поднимает тяжелую голову, чувствуя ломоту в мышцах. Мерзкая Пересмешникова дрянь изломала его за ночь немало и теперь во всех конечностях слабость.
Армори дергается, едва вспоминает, где оказался и рывком выпрямляется, опасно накренившись. Обшаривает кабинет взглядом до тех пор, пока не фокусируется взглядом на Дане, забирая его в точку прицела всего целиком. И только после этого расслабляется, откидываясь обратно на спинку кресла.
- Дане, - констатирует он негромко, дергая уголком губ.

0

3

Сон так и не приходит. Не то чтобы месье Дане пытался уснуть: после ночного вторжения незнакомца без лица (Луи так и не успел его разглядеть) его сердце еще долго бешено колотится в груди, а руки чуть подрагивают от страха, словно мечущийся во сне Армори никогда не приставлял к его горлу лезвия кинжала. В ушах до самого рассвета звенят слова тени.
«Этот человек предатель, месье Дане».
«Однажды, когда вам покажется, что вы его приручили, он вонзит вам нож в спину и найдет себе новую игрушку».
Месье Дане даже не пытается уснуть и потому занимается тем, что у него остается помимо сна. Он работает. При свете свечей тихо перелистывает страницы древних томов, перебирает те свои записи, что уцелели после гнева Армори, тихо и аккуратно заполняет новые. Периодически он не может удержаться от долгого и тяжелого взгляда в сторону беспокойно спящего Сорокопута, но затем одергивает себя и продолжает работу. Где-то перед рассветом сон все же одолевает его и Луи так и засыпает на своих записях, размазывая по щеке дорогие чернила. И просыпается всего через пол часа, разбуженный очередным стоном.
Чернила он так и не стирает. В кабинете совершенно нет зеркала.
Когда Армори наконец пробуждается, месье Дане осторожно, сложно боясь спугнуть утреннее спокойствие гостя, откладывает перо и спокойно, уверенно смотрит в ответ.
— Месье Армори. — Вторит он и тяжело поднимается. Синяки под его глазами, кажется, становятся еще темнее и болезненнее, а в движениях скользит усталость бессонной ночи. Луи, так и не сменивший ночной сорочки и халата, как-то заторможено наливает воду в хрустальный графин и подносит его Армори, пристально вглядываясь в изможденное лицо гостя.
— Как вы себя чувствуете? — Спрашивает он, хотя в голове роится сотня совершенно других вопросов.

0

4

Когда-то ощущение боли казалось ему забавным. Это было так давно, что уже и не правда. В конце концов, он не чувствует ее уже столько дней, что это вполне можно считать вечностью. Не чувствовал. До прошедшей ночи.
Поутру отрава Пересмешника выветривается и натянутые до предела нервы наконец-то находят покой, чего нельзя сказать о самом разуме убийцы.
Он перехватывает хрусталь из чужих пальцев, чудом не выплескав на колени всю воду и жадно пьет, придерживая обеими руками, глотая судорожно, как будто не пил целую неделю. Потом, напившись наконец, он откидывается обратно на спинку кресла и утирает губы тыльной стороной ладони (видела бы матушка - пришла бы в ужас). Самым примечательным остается то, что все это Армори удается проделать, не включая при этом никакого чувства осознания реальности.
- Он тебя не тронул? - тревожно уточняет Сорокопут вопросом на вопрос. Взгляд его скользит по дверному косяку и застывает. У Террена большие, красивые и очень страшные глаза. Сейчас они распахиваются так, что становятся еще больше: два застывших, темных омута на болезненной бледности лица. Словно Сорокопут только что увидел смерть.
Он поднимается в один миг, чуть тяжеловато, но в целом быстро добираясь до двери и выдергивая свое оружие. Трогает его любовно, как трогают ребенка, гладит по лезвию и прячет в нашитый на полу камзола карман. А потом с размаху бьет кулаком по двери, с трудом сдерживая ярость и отчаяние. Потом еще и еще, ссаживая кожу.

0

5

Луи не отвечает. Только тихо качает головой и тупит взгляд, отступая назад так, словно боится оказаться на пути Армори. Наверное, он действительно боится. Боится, когда чужой кулак врезается в дерево двери: весь вздрагивает и по-оленьи смотрит на разозленного Сорокопута. Боится, чем обернется его гнев: вновь разнесенным кабинетом и убитой птицей? Боится за самого Армори: кто был тот человек в черном и почему всегда казавшийся непобедимым Сорокопут едва сумел подняться, чтобы промазать?
Он вздрагивает каждый новый удар. Тушит прогоревшие за ночь свечи, закрывает книги и вздрагивает, вздрагивает, вздрагивает. Когда удары начинают потихоньку смолкать, Луи находит чистый платок, смачивает его водой и осторожно, пугливо приближается к гостю.
— Кто это был? — Тихо спрашивает он, вторгаясь в личное пространство Армори и осторожно перехватывает его за запястье.
Костяшки ожидаемо стерты в кровь и Луи внезапно понимает, что ему не нравится вид Терреновой крови. Не нравится туман его безумия. Не нравится, когда он лежит у чьих-то ног. Это все кажется категорически неправильным, хотя Луи едва ли способен ответить даже самому себе почему.
Он перехватывает чужую ладонь плотнее и принимается деликатно (как, пожалуй, и все, что делает месье Дане) вытирать со сбитых костяшек кровь. В его усталых глазах плещется странная смесь беспокойства и, внезапно, умиротворения.
Ему действительно не хватало встречи с Армори после памятного бала.

Отредактировано Louis Dane (2017-01-06 00:26:34)

0

6

Сорокопут лупит дверь исступленно, сильно, разбивая в кровь руку. Вообще-то он не сильно способен к вот такому вот посредственному битью - в плане мордобоя Армори не сильно хорош. Разумеется, он может дать в челюсть, может ударить, может... да многое он может, но куда милее ему ножи и иглы, убийство чистое, выверенное и по-своему прекрасное.
В какой-то момент, на каком-то, Сорокопут сбился, на каком именно, ударе, ярость его покидает, удары становятся слабее до тех пор, пока не затихают и пока Террен не прислоняется лбом к поверхности двери, тяжело и прерывисто дыша от избытка эмоций.
Трудно одним словом описать Пересмешника. Это целая история, на много листов, в которых ни единого слова не будет понятно. Там, где Лелиана и Луи Дане - вехи, способные удержать его разум на поверхности, Пересмешник - всего лишь деструктор. Тот, кто способен все это уничтожить. Его непримиримый враг, его тень, если можно так сказать о том, кто и сам - тень.
- Убийца, - выплевывает он слово так, как произносят самое грязное ругательство. Террен принципиально не ругается, как-то так сложилось, что не может, не умеет. Зато он способен произносить обыденные слова так, что они хуже, грубее ругательств.
- Мой убийца.
Его рука не чувствует ничего, ни боли, что в общем-то логично, ни того, насколько горячая кровь, ни того, как аккуратно Луи Дане ее убирает. Это та рука, что испещрена паутинкой шрамов и изуродованной огнем кожи, та, которую он редко теперь использует как ведущую.
Зато другая, правая, взмывает к горлу и Сорокопут скребет ногтями, трогает подушечками шрам на собственной коже, линию которого он опознает всегда, даже если кожу с него снять и просто расстелить по полу. Его собственное небольшое проклятье. Подарок Пересмешника.
В птичнике плохо с полумерами. Лучше бы было убить Ларса Хогга, чем метнуть нож и промазать. Убить, спрятать тело, сделать вид, что и не было ничего... но не поднять оружие с четким желанием убийства и не отпустить после этого. Дать упорхнуть.
Армори трясет очень заметно. Он убирает пальцы от горла и закрывает ладонью лицо, путаясь в волосах. Боль от нарушенного приказа куда сильнее любой физической. Она вгрызается в само сознание, цепляется за него, мучает и причиняет нестерпимые ощущения. Боль, которую он выбрал сам, выбрал за мгновение до того, как метнул нож, выбрал - и тут же оплакал, отпел, не Пересмешника, не его возможный труп, но другое. Другую. Женщину, против приказа которой он никогда раньше не шел, до этой ночи. Женщину, которой предан, словно пес, и на которую никогда, никогда не посмеет оскалить пасть. На нее саму, но не на... не на него. Не на Пересмешника, убийцу, с лицом, подобным глине.
- Он убил меня, давно. - Голос Сорокопута звучит спокойно и вместе с тем глухо. Для постороннего слуха его слова - безумие. Для самого Армори - единственная реальность.
У него нет таких слов, которыми можно описать, что он сделал вчера, метнув этот нож. И нет таких сил, чтобы понять, что теперь делать.

0

7

Этот шрам давно привлекал внимание месье Дане. Слишком характерный, слишком... смертельный. Еще ни разу он не встречал объекта, который пережил бы такое. Даже простого упоминания в научной литературе, даже слуха. Ровный, прямой, глубокий. После такого не живут, после такого не дышат.
Армори жил и дышал.
Конечно, месье Дане никогда не решался спросить Сорокопута об этом ранении. У него их было слишком много, да и отвечал Террен лишь на те вопросы, на которые хотел ответить (и довольно редко это были те вопросы, которые задавал Луи). Но так или иначе месье Дане периодически ловил себя на мысли о том, где и при каких обстоятельствах Армори мог не только получить подобное ранение, но и пережить его.
— Мне не нравится этот человек. — Внезапно говорит он и понимает: действительно, совершенно не нравится.
Он тянется к шраму как-то автоматически. Окровавленный платок тихо летит на пол, но месье Дане уже все равно.
— Иногда, — говорит он, медленно ведя большим пальцем вдоль белой полосы заросшей кожи, — они умирают до окончания эксперимента. — Голос Луи тих и как никогда проникновенен. Словно он делится чем-то сокровенным, чем-то глубоко личным. — Тогда я возвращаю их, если получается. Но они уже совсем другие. Некоторые теряют зрение, другие способность к речи, третьи что-то еще.
Доведя пальцем до конца шрама Луи замирает и, не отнимая руки, смотрит прямо на Армори.
— Я мог бы повторить, если бы вы только захотели.
И это, пожалуй, был тот дар, который Луи мог преподнести Армори в благодарность за древо смерти. Тот дар, что он лелеял сам и ранее не мог преподнести никому другому.

0

8

Армори о многом не рассказывает. О большинстве вещей, конечно, потому что мало кто будет способен понять. У него плохо с причинно-следственными связями, но одно он все-таки смог усвоить: есть вещи, которые говорить нельзя совершенно точно.
Например о том, как выглядит какой-нибудь ритуал в исполнении мага крови. Или то, что именно он видит поутру в плену Тени, закрывая лицо рукой - неизменно левой. Или о густом,  тяжелом запахе крови и о том, как прорастает золотом стен сквозь кровь Город, который он, кажется, смог бы тронуть пальцами. Если бы захотел.
Проще говоря,  Террен Армори никогда не рассказывает, что же все-таки вернуло его с той стороны,  что помешало упокоиться, как любому творению Создателя. Хотя иногда, только иногда, он точно знает,  что именно это было. И помнит - болью, которую не способен чувствовать сейчас. Помнит и сейчас хочет,  должен рассказать.
Он вздрагивает от прикосновения к горлу и смотрит, смотрит долго и тяжело,  словно отпечатывая в памяти слова, символ чужой неприязни. Он бы убил Ларса Хогга на месте за вот этого человека.  Убил бы. Готов был убить, собирался убить. Проклятое зелье.
- Я потерял память, - произносит он негромко в ответ на чужое откровение. Так тихо, что слова кажутся шелестом книжных страниц.  - Память, личность... все.
Он говорил об этом только Лелиане, когда-то. Давно,  в миг какого-то особого между ними откровения. Но никогда - так четко и ясно, так тихо и глухо, так почти беззвучно,  почти неслышно,  доверяя самое дорогое.
- Она была магом крови. Та женщина, что меня нашла.
Сорокопут замирает, чувствуя замершую на его горле руку. И медленно, аккуратно отнимает ее, удерживая в своих ладонях. Так держат цветок нормальные люди. Так он иногда держит в руках чью-нибудь невыразимо прекрасную мертвую кисть.
- Я бы хотел, - произносит он едва слышно,  но твердо. Ему тоже не хватало этой встречи с самого проклятого бала. И здесь уже не могли помочь никакие попытки подглядывать в окно и провожать до университета - в отдалении. Ничего.

0

9

Луи в немом непонимании склоняет голову набок и сам не замечает как шагает вперед, еще сильнее вторгаясь в чужое личное пространство, смешивая дыхания и скрепляя взгляд. Из всех вещей в своей работе месье Дане всегда испытывал наибольший трепет перед возвращением. Перед тем, как можно обмануть саму смерть. Как взамен ей оставить ценный дар. Мысль о том, что месье Армори вернулся из-за этой черты одновременно будоражит и пугает его.
- Но вы вернулись. - Так же тихо говорит он. - Вы помните меня. - Еще тише.
Месье Дане догадывался. Конечно он догадывался. Но догадываться и слышать подтверждение - совершенно разные вещи. Усталость бессонной ночи все еще тянет в груди, но ему уже все равно. Луи молчит с мгновение, а затем как-то пугливо сглатывает и задает Тот Самый вопрос.
- Что вы увидели? Там, за чертой.
Месье Дане не знает другого Армори. Того, что был до Сорокопута. Того, что еще не знал что такое смерть. Он даже не знает насколько они разные - эти два Армори. Мог ли тот, прошлый Террен, преподнести Луи в дар древо? И был бы ему интересен сам Дане? Почему-то думать об этом совершенно не хочется: в мире месье Дане существует лишь один месье Армори и ему не надобно других - решает он.

Отредактировано Louis Dane (2017-01-06 20:42:05)

0

10

- Только тебя и помню, - отзывается Террен тихо, так, что больше всего ответ похож на беззвучное движение губ. Только Дане и остался отчетливо в его памяти, отпечатав не только последние часы жизни, но и прошлое. Наверное, это можно бы счесть смешным, но Армори не видит в этом ничего смешного, и увидеть, по-хорошему, даже и не способен.
Он никогда не рассказывает о том, что видел по ту сторону – в конце концов, в мире, где Песнь Света звучит во многих уголках, рассказывать о чем-то подобном иногда чистое самоубийство. Он говорил об этом лишь однажды, в знак объяснения, в знак ответа на вопрос о своем возвращении и с тех пор разговор этот никогда не звучал снова так, как единожды прозвучал в стенах Великого Собора у ног женщины, которую он отчетливо видел по ту сторону.
Террен не был религиозен – в юности он совершенно точно прогуливал любые церковные мероприятия, считая их бесполезными и достаточно утомительными. «Не был» здесь, однако, самое ключевое слово – теперь его религиозность выходит далеко за пределы Песни Света, далеко за пределы вообще чего бы то ни было подобного, потому что разве стал бы петь Песнь кто-то, кто увидел бы Создателя воочию? Разве стал бы кто-нибудь провозносить эти глупые, бесконечно наивные слова, если бы знал, мог прикоснуться, мог…
В моменты, когда все хорошо, Террен не помнит об этом или попросту не хочет помнить – тщит себя рационалистом. В момент, когда все плохо…
- Я видел Златой Град, - произносит он негромко. Слова тяжелы и с трудом ложатся на язык. Или, может быть, это потому, что Дане сейчас так близко, что только протяни руку и…
- И видел Невесту Создателя.
«Я теперь служу ей» - нужно сказать, но сейчас Армори слишком в сознании, чтобы верить в это всерьез. Слишком адекватен, чтобы думать, что та женщина и правда была рыжеволоса и светлоглаза.
Он больше не хочет разговаривать. Он кладет ладонь Луи Дане на плечо, подталкивая его к двери до тех пор, пока в нее не упираются чужие лопатки.
«Осторожно, будто ты хочешь едва-едва прикоснуться. Не дави. А потом можно чуть увереннее и…» - женский голос звучит в его голове перезвоном хрустальных колокольчиков, подсказывая эхом когда-то давно произнесенных слов.
Террен склонятся и целует – настолько осторожно, насколько вообще может.

Отредактировано Terren d'Armaury (2017-01-07 23:55:44)

+1

11

Месье Дане никогда не был человеком веры. Сложно верить во что-то, что ты никогда не видел и что никогда не увидишь. Луи не снятся сны. Луи не мечтает. Луи даже попросту не может себе представить то, что никогда не видел собственными глазами. Так всегда было и вряд ли это когда-то изменится — собственная болезнь раз и навсегда лишила его всякой способности к фантазии.
Но когда месье Армори говорит о Золотом Граде, когда его слова теплым воздухом отпечатываются на губах месье Дане — он верит. Он верит каждому его слову и с этой верой что-то ломко отзывается в собственной груди.
Он верит даже когда чужая ладонь ложится ему на плечо и ведет к двери. Верит, когда дыхание становится ближе, а губы обжигает прикосновением. Неожиданно осторожным и мягким. Теплым. Это совершенно не похоже на то болезненное терзание на балу, не похоже на скромный поцелуй давних лет и месье Дане теряется, не зная что делать с этим букетом ощущений. Все мысли о неправильности подобных связей как-то разом вылетают из его головы и Луи сам не замечает, как отвечает на поцелуй — так же мягко, легко, но неожиданно настойчиво.
Он прерывает поцелуй лишь на мгновение. Прерывает, чтобы гулко прошептать, смешивая дыхание:
— Я верю. — Еще одно касание губ. — Я тебе верю.
И Луи старается не думать о том отчаянье, что сквозит в его голосе. Он склоняется, чтобы запечатлеть еще один поцелуй: куда более пылкий, куда боле... непристойный. И сам пугается своих действий, отстраняясь и моментальной заливаясь краской.
— Вам... — В горле неожиданно першит. — Вам пора. — Говорит Луи, чуть потупив взгляд. — Я думаю, вам пора. — Повторяет он и пытается подавить собственное смущение.
Мысли о постыдности происходящего вновь захлестывают его, точно вернувшаяся на берег волна. То, что происходит за закрытыми дверьми его кабинета — неправильно. За-пре-ще-но.

0

12

"Я тебе верю"
Террен не может похвалиться, что кто-то говорил ему подобные слова, во всяком случае, в том отрезке жизни, который наступил после смерти. И здесь, в общем-то, не важен тот факт, действительно ли Луи Дане верит в Создателя, действительно ли ему важно, что по ту сторону - Златой Град. Но важно то, что он верит. Важно то, что Террену де Армори уже давно никто не верит, просто потому, что вопрос веры не поднимается в принципе.
- Спасибо, - отзывается он в промежутке между поцелуями, вместе с тем, как ослабевает хватка на плече Дане, вместе с тем, как шероховатые пальцы левой, ведущей руки, скользят, путаясь в ткани, вверх, к чужой щеке, чтобы огладить прикосновением кожу. Нежность Сорокопута грубовата и условна, хрупка, как снежинка или тонкая льдинка на поверхности едва-едва заледеневшего озера.
Разумеется, он совершенно не хочет уходить, но подчиняется чужому голосу и отстраняется, медленно, с неохотой, прожигая Дане темным, как ночь, взглядом. Уходить действительно пора, потому что следующим движением Сорокопут все же вобьет его в дверь так, что из легких выбьется весь воздух, вопьется, сцелует с губ кровь, которую сам же туда и призовет, потому что терпения его совершенно точно не хватит надолго. И сдержанности не хватит тоже.
Прежде, чем станет поздно, Армори отступает на шаг, растягивает губы в улыбке, обнажая мелкий жемчуг зубов.
Можно почувствовать, как адекватность его хрустит, словно тот самый лед.
Он склоняется в коротком поклоне.
- Я вернусь.
И точно так же, как Пересмешник до этого, легко исчезает в окне.

+1


Вы здесь » Dragon Age: A Story Being Told » ЗАВЕРШЕНО: ЛИЧНЫЕ ЭПИЗОДЫ » Good Morning, Bad Morning