Dragon Age: A Story Being Told

Объявление

Добро пожаловать

Приветствуем Вас на проекте Dragon Age: A Story Being Told! Наши приключения разворачиваются в 9:42 Века Дракона, после победы над Корифеем. Для нас важно сохранить атмосферу мира Dragon Age и мы очень внимательны к Кодексу, который ей сопутствует. Несмотря на это, здесь мы создаем собственную историю и приглашаем Вас присоединиться.

Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP Palantir
Приветсвие
Навигация
Администрация
Новости
Нужные
Доска почета
Новости

05/04/2017 - С Днем Рождения, Муйре!

02/04/2017 - Подводим итоги мартовской лотереи. Результаты лотереи можно посмотреть здесь.

01/04/2017 - Внимание! Подводим итоги марта, а также открываем набор участников в новые квесты. Подробности здесь.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon Age: A Story Being Told » ЗАВЕРШЕНО: ЛИЧНЫЕ ЭПИЗОДЫ » Hush, little baby, don't say a word


Hush, little baby, don't say a word

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

HUSH, LITTLE BABY, DON'T SAY A WORD

Действующие лица:
Lars Hogg, Terren d'Armaury

Время действия:
9:42, 14 Волноцвета

Место действия:
Орлей, Вал Руайо

Hush, little baby, don't say a word,
Daddy's gonna buy you a mockingbird.

Иногда в жизни случаются такие неловкие моменты, когда влезая в давно знакомое окно обнаруживаешь в кабинете вовсе не того, кого ожидал.

0

2

В кабинете месье Дане было пусто. На полках стояли книги, ровными стопками лежали записи, в углу покоилась клетка с огромным черным вороном, однако в остальном кабинет представлял собой весьма аскетичное рабочее пространство. Говорят, что давеча неизвестные устроили погром в кабинете профессора, уничтожив буквально всё (и даже прибив несчастную канарейку). Впрочем, для узкого круга птичника личность виновника была известна: последствия ссоры Сорокопута с неким месье Дане ощутили так или иначе все.
Казалось, его разум окончательно сколлапсировал и поглотил сам себя. Ларс искренне надеялся, что для Армори это будет фатально и в его жизни станет на одну проблему меньше. Однако когда псих остался не только жив, но и пришел в себя после поездки в Вал Руайо, Пересмешник не на шутку заинтересовался тем, что же здесь, Создатель дери, происходит.
И начинать определенно стоило с этого профессора.
Сказать что-либо интересное о Луи Дане было невозможно. Обычный ученый, тихий и неприметный, естественно из мелкой аристократии (как и большинство всех университетских жителей), сомнительных связей кроме Сорокопута не имел, но в ученой среде всегда пользовался настороженным интересом (не в последнюю очередь за свои неоднозначные этические статьи и склонность дни напролет копаться в трупах).
Сейчас, сидя в темноте чужого кабинета и вчитываясь в неровные строчки письма, Пересмешник не мог не согласиться с тем, что наговорил ему Королек. Почему-то это только добавляло тревоги. Ларс был готов к любому Сорокопуту: разозленному, спокойному, скучающему, в себе и не в себе, едкому и просто невыносимому, но он точно не был готов к Сорокопуту влюбленному. Даже произносить эти два слова в одном предложении было странно.
Пересмешник сидел в самом углу, в кресле, которого практически не касался свет одинокой свечи и присутствие его было сокрыто тенями. Только виднелся край сапога из мягкой черной кожи и длинная ладонь, держащая лист с криво написанным стихотворением. Впрочем, для встречи с тренированным убийцей это было довольно видное место. И довольно расслабленная поза.

+1

3

После того злополучного бала Лелиана приказала, чтобы он снова вернулся в Скайхолд - с ней и в обществе тяжеловесных ящиков, где покоились мертвые агенты Инквизиции и Сокол, которую он смутно, но помнил. В дороге Террен едва ли чувствовал себя достаточно хорошо, проведя первые двое суток не верхом, а в телеге, зато потом, на перевале, расщедрился на краткий ликбез о том, какими были последние минуты жизни агентов. Лелиана слушала внимательно и лицо ее сохраняло задумчивое выражение. Изредка она задавала вопросы об особо странных моментах, но в целом была молчалива. Впрочем, едва ли Армори это замечал, чужие чувства были ему совершенно недоступны.
Первое задание после перерыва он получил уже через четыре дня пребывания в Скайхолде: беспокойство и тягу к спонтанным экспериментам Соловей не без логики восприняла как симптом выздоровления. Впрочем, задание было простым и без особых изысков: в том, что Сорокопут после многих бутылей с отварами не наломает дров, Лелиана все же немного сомневалась.
Он не наломал.

В кабинет Дане он явился посреди ночи. Время визита едва ли было удивительным - Армори меньше всего хотел быть замеченным кем угодно. Даже самим владельцем кабинета.
После бала он ушел в затишье и едва ли был способен самостоятельно разобраться в том, почему его откровенные визиты сменились тихими, ночными вылазками в полуразгромленный кабинет да к окнам чужой спальни. Возможно, дело было в том, что он подошел слишком близко и покалеченный разум оказался неспособен разобраться. Возможно,  в чем-то ином. Но, тем не менее, в давно знакомое окно Армори лез не первый раз и с весьма расплывчатыми планами на свой визит.
Он сразу понял, что что-то не так. Во-первых, Дане спал,  он проверил это всего десятью минутами ранее. Во-вторых, своего кровного врага Сорокопут мог опознать не то что по носку сапога и руке, а по запаху. Или звуку дыхания.
- Ты, - скривился убийца через секунду после того, как лезвие метательного ножа ушло в спинку кресла, мазнув в опасной близости от щеки Ларса и оставив на нем узкую, длинную полосу пореза. Не то что бы Террен не попал. Если бы он хотел, лезвие сейчас трепетало бы аккуратно в том месте, где только что была правая Пересмешникова глазница. Если бы он хотел, лезвие бы вообще не тронуло кожу. Он метал ножи точно.
Его отношение к Ларсу Хоггу едва ли можно было назвать терпимым. Если бы не категорический запрет Лелианы они оба, пожалуй,  давно бы лежали с перерезанными глотками, но сейчас Сорокопут считает, что мог бы и нарушить приказ.
Он стремительно подходит. Кинжал уютно ложится в ладонь. Угрожать Террен даже не собирается, он сам по себе угроза.

Отредактировано Terren d'Armaury (2016-12-05 23:58:05)

0

4

В этом была своя ирония. Сколько бы Сорокопут и Пересмешник не желали друг другу смерти, они оба знали, что оппонент не посмеет пойти против Ее приказа. Эта странная, болезненная преданность была, пожалуй, единственным, что их объединяло. Впрочем, точно так же они знали, что долго их паритет не продержится и рано или поздно все закончится чьей-нибудь смертью. И хорошо, если смертью только одного.
В некотором роде это была игра на выдержку. Их пикировки, вялые попытки убить друг друга и четкое, ясное осознание того, что в любой момент кинжал может прилететь на пару сантиметров влево и тогда никакой игры уже не будет. Вообще ничего не будет.
Они были в бесконечном противоречии друг перед другом: в любой момент готовые убить, но каждый раз останавливающиеся в последний момент.
- Я. - Соглашается Ларс и выдергивает нож из спинки кресла, пальцем снимая с края лезвия свою же кровь и пряча оружие где-то в подкладке своего лощеного черного камзола.
Сорокопут делает еще несколько шагов и наконец расслабленность пропадает из позы Пересмешника, обнажая натянутый пучок нервов, коим он и был каждую свою встречу с психом. Мужчина движется внезапно: простое движение ног и невостребованный до того пуфик для ног скрипит по полу, врезаясь Армори прямо в голень. Еще одно движение и Пересмешник стоит прямо, в руке блестит собственный кинжал, а в глазах клубится темное отвращение.
- Говорят, этот профессор сделал то, чего не смогла Соловей. - Внезапно светским тоном бросает Ларс, по кругу обходя Армори, точно в любой момент готовый броситься в смертельный танец.

Отредактировано Lars Hogg (2016-12-06 20:20:35)

0

5

Террен внимательный. А в обществе своего давнего врага внимательный вдвойне. Но они слишком равны по силам сейчас, а потом легкость, скорость чужих движений, так похожая на его собственную, скрадывает опасный миг. Армори шипит, словно брошенная в огонь змея, когда в его голень врезается преграда – не от боли, которой он не чувствует, скорее шипение выражает угрозу.
Он отстраняется всего на полшага, но не нападает, только смотрит спокойно и оценивающе, чуть склоняя голову на бок и следя за Пересмешником. В статике Армори не остается – стоит Ларсу начать обходить его по кругу, как Террен движется следом, повторяя, следя. Все это и правда безумно похоже на танец – со стороны. Если не обращать внимания на оружие в руках. Если не обращать внимание на то, что оба они готовы напасть.
- Не понимаю, о чем ты, - кривится Сорокопут и это, пожалуй, самый худший ответ, который он мог бы дать в данной ситуации. Но он не желает подпускать Пересмешника к тому, что считает своим. Армори не чужда некоторая ревность и вот за попытку Ларса хотя бы рукой тронуть Дане, руку эту он может и отрезать. Раньше, чем успеет подумать.
Лицо Террена приобретает какой-то мальчишеское, угрюмое выражение за мгновение до того, как он бросается вперед. Сразу и не поймешь, то ли хочет убить, то ли нет, но после достаточно продолжительной борьбы кинжал звенит по полу, выскользнув из разжавшихся пальцев. Раньше бы он этого не допустил, но сейчас, Лелиана права, Сорокопут еще не до конца пришел в себя.
В ладони тут же оказывается следующий – Террен сейчас дерется левой и это, по-хорошему, тоже показатель. Он склоняет голову, смотрит неприятно, цепко, паучьи пальцы сильнее сжимают рукоять. Этого добра у Армори много.

0

6

Армори супится точно мальчишка, чью любимую игрушку хотят дать поиграть другому, и это внезапно веселит Пересмешника. Широкий, кривой рот еще сильнее искажается в неясном выражении мрачного веселья и кабинет вновь озаряется звоном столкнувшихся кинжалов. Выбивать их у Сорокопута бесполезно. Он подобен не то подушечке с иголками, не то многоглавой змее, что на одну отрубленную голову отрастит еще две и будет кусать отчаянней и злей.
Пересмешник не разделяет подобной тактики. Он держит кинжалы крепко и бьет точно. И очень любит яды.
Удар легок. Точно в крепкой руке зажат платок, а не отравленный клинок, что рассекает чужой рукав и кожу. Порез совсем небольшой, такие заживают за неделю и не оставляют шрамов, но Ларсу большего и не надо. Мгновение, и он уже стоит у окна, лицо сокрыто тенями и лишь лунный свет неровно освещает контур его тонкой и высокой фигуры.
— Не убедительно. — Бросает он и выразительно обводит взглядом помещение. Движения становятся легче, а шаг неторопливей. Точно змея, воткнувшая свои клыки в жертву и теперь ждущая, пока ее парализует. Сорокопут уже должен чувствовать как жжет края раны, как медленно расплывается по телу слабость, а разум затуманивает белая пелена наркотика.
— Ты слаб, Сорокопут. — Внезапно серьезно говорит Ларс и тут же усмехается: — «Твоя душа найдет покой В гробу, наедине с собой»? Не дай Создатель мне ваши поэтические таланты, Армори. Не знай я, что бешенным псам чуждо все людское, решил бы, что вы влюблены в этого профессора.
В словах мелькает неприкрытая издевка. Змея ждет.

0

7

Разумнее всего было бы вырвать змее клыки.
Террен не любит яды, во всяком случае - такие. Его привлекают скорее те смеси, что вызывают галлюцинации. Или же он предпочитает действовать без этого вовсе, полагаясь больше на остроту отточенной кромки, чем на что-то еще.
Он пропускает удар едва-едва. Крохотная царапина, которая в обычном бою была бы незаметна и та, что ни в коем случае бы его не остановила, теперь оказывает огромное влияние. И яд действует быстро. Террен не чувствует жжения, потому что не способен его почувствовать в принципе и потому первое время, пока яд только расходится в крови, он еще не замечает его пагубного воздействия. И даже успевает сделать несколько шагов навстречу, снова сжимая в руке рукоять очередного кинжала.
Трудно придумать что-то более несостыкуемое, чем Армори и зелья с наркотическим эффектом. Казалось бы, с его тягой к дурману уже можно было бы и привыкнуть, но вместо этого подобные микстуры только усугубляют его состояние. Что уж говорить о том, что Пересмешник варит по своим рецептам откровенно неприятные вещи. И, что еще хуже, он отлично может подобрать то, что выведет и без того шаткого в плане умственного здоровья Террена за рамки допустимого.
Армори не доходит всего пару шагов, когда падает на пол. Он и жжения не почувствовал, и ранение само тоже не сильно распознал, но вот слабость - ее трудно игнорировать. Тем не менее, Сорокопут все равно не хочет признавать чужую победу и тянется, сжимая пальцами кинжал до тех пор, пока силы не заканчиваются.
- Ты плохой человек, - произносит он, бессильно сложив голову на собственное распластаное по полу плечо и это, в общем-то, максимум Терреновых ругательств. Голос его звучит откровенно удивленно, словно он не ожидал от старого врага такого низкого коварства. Удивленно и обиженно, почти непонимающе.
- Зачем ты их читал, Ларс?
Террен тянется, пытаясь приподняться на локте, но терпит поражение и только смотрит затуманенными наркотиком глазами, снизу вверх, уже с трудом различая фигуру напротив окна: она двоится, троится, совершенно расплывается перед глазами.
- Ужасно некультурно так поступать. Ты знаешь?
Он размыкает губы, сохнущие слишком быстро и проводит по ним языком в попытке увлажнить. Еще и еще раз, но легче не становится - во рту тоже сухо.
Террен так и лежит щекой на собственной руке, все еще сжимающей рукоять кинжала, судорожно, как раздавленный жук, пытаясь дергать руками и ногами в попытке приподняться. Изредка по его телу проходит судорога, когда сокращаются мышцы под командованием покалеченного мозга.
На провокационные слова Сорокопут не отвечает вообще, словно пропустив их мимо. В основном потому, что не очень-то понимает их смысл.

0

8

Кинжал скользит в ножны легко и беззвучно. Пересмешник отступает от окна, вновь поглощенный тенями, и только шорох одежды выдает его приближение. Каблук качественно сбитых сапог врезается в чужую кисть, давит до неприятного хруста, пока паучьи пальцы не выпускают оружие, что так отчаянно пытаются поднять. Не слишком сильно, чтобы сломать — за это Соловей спасибо ему не скажет. Но достаточно сильно, чтобы доставить удовольствие самому Пересмешнику.
— Знаю. — Шелестит он практически на ухо Сорокопуту, когда склоняется чтобы забрать оружие.
На одно маленькое мгновение в груди скручивается узлом вязкое желание ударить беззащитного соперника, но Ларс подавляет его. Это глупо. Ублюдок все равно ничего не почувствует.
Скрипят ножки и круг замыкается. Пересмешник вновь сидит в том же кресле, практически в той же позе и остро смотрит на распластанное перед ним тело. В кабинете практически ничего не изменилось, только пуфик для ног опрокинут и лежит небрежно в стороне, а рядом с ним выбитый из чужих рук кинжал. С мгновение Пересмешник молчит, а затем поджимает губу и чуть склоняется вперед.
— Ты хотя бы представляешь, как сложно тебя убить? — Проникновенно интересуется он, по-птичьи склоняя голову набок. — Яды, ловушки, наемные убийцы, тот случай в Монтсиммаре. Я уже не говорю... — Тут Пересмешник досадливо поморщился и повел ладонью возле горла, явно намекая на самую свою первую попытку. Нет, приказ Соловья он чтит. Но никто не мешает надеяться на некое досадное стечение обстоятельств, верно?
На мгновение Ларс замолкает и его взгляд внезапно темнеет.
— Но этот Дане... Посмотри во что он тебя превратил. — Пересмешник вновь откидывается на спинку кресла и его губы рассекает довольная усмешка. Вид распластанного на полу Сорокопута действительно приятен, хотя Ларс предпочел бы меньше признаков жизни с его стороны. — Не могу скрыть своего интереса. — Совершенно светским тоном заканчивает Пересмешник и берет другой лист. Покрытый грязью и кровью. Покрытый именем.

+1

9

Кисть отзывается болью неожиданно даже для самого Сорокопута. Но яд будит то, к чему в нормальном состоянии Террен не способен. Он затрагивает те участки искалеченного мозга, что только после наркотиков и начинают функционировать, а потом Террен издает какой-то невнятный звук, смесь удивления и боли, разжимая пальцы и выпуская из них оружие. Этот же наркотик сейчас и заставляет его дергаться, подобно нанизанному на булавку насекомому из коллекции одного из местных профессоров. Судорога прошивает тело изредка, но регулярно, заставляя дергаться. По Армори сейчас можно проверять рефлексы, как проверяют их по лягушкам в местных лабораториях те студенты, которые еще не дошли до просветления уровня месье Дане с его исследованиями.
- Тебя не проще, - отзывается Сорокопут и очень медленно,  с трудом управляясь с телом, переворачивается на спину, завалившись по пути сначала на бок, а потом плавно перейдя из этого состояния в конечное. Пересмешника теперь не видно совершенно, зато видно плывущий перед глазами потолок. И в такт чужим словам Сорокопут рефлекторно скребет пальцами по собственному горлу, там, где проходит полоса давнего шрама.
Разумеется, он тоже пытался. Без ядов и наемных убийц, конечно, он предпочитает другие способы.
Голос Ларса доходит словно сквозь подушку, но достаточно отчетливо, чтобы его узнавать и воспринимать. Террен дергает рукой, пытаясь дотянуться до кинжала и замирает, вновь прошитый судорогой.
- Не трогай Дане, - произносит он, приподнимая подбородок, чтобы проще было дышать. Да и разговаривать, в общем-то, тоже.
- Я нарушу Ее приказ, если ты его тронешь. Понял? Прибью тебя к стене, как… как…
Он кашляет, одновременно с этим выгибаясь на полу от очередной судороги и только когда она проходит, падает обратно.
Королек иногда – редкое для шпиона трепло. А в птичнике слухи и без того расходятся быстро.

0

10

Пересмешник, кажется, не движется. Он телепортируется. В один миг, в один большой прыжок оказывается рядом с Сорокопутом и бьет ногой в живот не гнушаясь всей своей силы. Бьет один раз, но так, что повторения и не требуется. Исписанный листок оказывается безнадежно смятым в сжатой в кулак руке и тонкая бумага, не выдержав такой грубости, немного рвется, смазывая и без того неровные строчки.
— Как того идиота Лорана? — Шипя, подсказывает Ларс и, откинув более ненужную бумагу, вцепляется в чужое горло смертельной хваткой. — Посмотри на себя. Ты слаб. — Повторяет он и тут же внезапно успокаивается, отпуская Армори и выпрямляясь. — Ты не сможешь.
В уголках рта все еще — всегда — гнездится отвращение, но сейчас важно другое. Взгляд темных глаз становится холоднее (хотя казалась бы — куда еще?) и свой вопрос Пересмешник задает не сразу. Он нависает черным изваянием над своим врагом и смакует следующие слова как можно смаковать только горький яд.
— Нарушишь... — Наконец печально усмехается Ларс и опускает подбородок, заглядывая бешеному псу прямо в глаза. — А что если убить Дане мне прикажет Она?
Пересмешнику плевать на то, кто стал жертвой новой одержимости Сорокопута. Ему плевать, какую форму приняла эта одержимость и взаимна ли она. Ему важно лишь одно: цепь выдержит или же пес наконец укусит кормящую руку?

0

11

Удар в живот сам по себе достаточно неприятная штука.
Сорокопут отвык от боли. Он с ней за руку не здоровается, на брудершафт не пьет, близко не встречается и видит, в общем-то, редко. Она у него не слишком частая гостья. Он бы и дольше ее не видел, в принципе, не считая тех дней, когда он сам к ней заходит на недолгий светский разговор под местным дурманом.
Но вот она приходит,  с легкой Ларсовой руки, что смешала зелье. И с тяжелой, демоны раздери, его же ноги. Приходит и остается.
Сорокопут корчится на полу, сгибаясь от этой самой непривычной боли. Она для него внезапная, слишком интенсивная, как будто кожу содрали и теперь Пересмешник ведет пальцами по оголенным нервам. А он для нее - слишком медленный.
Если бы он мог встать, он бы и правда стянул с Ларса кожу. Отомстил бы за это. Но встать не выходит: его все еще дергает, словно под воздействием одного из тех прекрасных магических заклинаний вроде молний и прочего дерьма.
Пересмешник хватает его за горло и Террен тут же перехватывает руку, слишком медленно даже для себя. Пальцы вздрагивают, пронзенные судорогой. Но он скребет по чужой руке, мешая себя удавить. Потому что и это тоже - больно.
- Пусти, - хрипит он, но знает, что Хогг разжимает пальцы не из-за просьбы. Не из-за его попытки высвободиться.
Он пытается приподняться, с упорством, с каким только может это делать. С тем самым, с которым упорно шел в Университет с дыркой в животе. Даже садится, движимый этим упорством. И тянет руку, собираясь вытащить из спрятанных ножен очередной кинжал.
Это плохой вопрос. Для больного разума Террена де Армори худшего вопроса попросту придумать нельзя и это читается в его глазах. Отражается одновременно безумием и болью. Это не тот выбор, который он может сделать в принципе. Это не то, в чем вообще можно разобраться хоть сколько-нибудь.
- Она не прикажет. Она не...
Сорокопут знает, что лжет самому себе. Если будет нужно,  Она и правда прикажет. Если будет выгодно, если будет правильно, если, если, если...
- Я убью ее... его... их, - он закрывает лицо руками, зарываясь пальцами в волосы, почти физически раздираемый этим ужасным вопросом. Физическая боль по сравнению с этим ничего не значащая ерунда.
- Она его не тронет. Ты его не тронешь, - он хрипло шепчет это как заклинание, как молитву. - И ее... ее тоже.
Террен мечется там, внутри своей головы. И сгибается здесь, снаружи.
- Она этого не сделает.
Он воет почти отчаянно, потому что там, внутри своего разума, осознал все действительной правдой в этот самый миг.
Пересмешнику легко удается ударить там, где тонко. Где едва-едва сросшаяся трещина. Где удар разламывает Сорокопута обратно на куски.
Может быть, Хогг прав. Может быть, он и правда слаб и бесполезен.
Собственное безумие накрывает Террена с головой. И погребает под собой.

0

12

Пересмешнику не нужно большего. Возможно, он слышит лишь то, что хочет, то чего ждет. Вычленяет из потока Сорокопутового сознания то, во что сам всегда верил. Вцепляется в это смертельной хваткой и не отпускает.
«Я убью ее».
Внезапно бить дальше желания нет. На лице Пересмешника застывает как никогда искренне омерзение и он отшатывается назад, морща нос и кривя губы. Он знал это всегда. Знал с первой встречи, что человек, предавший однажды, предаст и вновь. Что бешеным пса не знакома верность. Что нестабильный разум не в силах предоставить стабильную верность. Что Сорокопуту достаточно новой одержимости, чтобы отвернуться от Соловья.
Ларс тихо, едва заметно качает головой и одним ударом ноги выбивает из руки Армори очередной кинжал, который с тихим звоном отлетает к двери. Двери, которая спустя мгновение открывается.
— Чт-
Совсем молодой (Ларс, знает, что это не так), бледный и темноволосый мужчина с глубокими синяками под глазами смотрит на происходящие в кабинете больным, испуганным взглядом. На нем ночная сорочка и длинный, тяжелый халат и Ларс не до конца понимает, что профессор мог забыть в такое время в кабинете, но движется стремительно и без сомнений. Дверь глухо закрывается за спиной Пересмешника. Лезвие отравленного клинка аккуратно вжимается в чужое горло и Дане успевает только тихо пискнуть, прежде чем замереть точно полевая мышь.
— Ты и сам знаешь, что она сделает это, если будет нужно. — Тихо говорит Пересмешник и каждое слово падает тяжелым валуном. — И тогда я убью его. А затем тебя.
Лезвие не оставляет пореза, да и и Дане он удерживает скорее засчет стальной хватке на вывернутой руке. Ларс осторожно склоняется к самому уху профессора и шепчет так глухо, что даже находящийся в комнате Сорокопут слышать их не может.
— Этот человек предатель, месье Дане. — Ларс склоняется еще ниже и его дыхание опасливо щекочет чужую кожу. — Однажды, когда вам покажется, что вы его приручили, он вонзит вам нож в спину и найдет себе новую игрушку.
Лезвие пропадает так же быстро, как и хватка. Тихо шелестит полы камзола, чуть предательски скрипит сапог и оконная рама. Ночной ветер расправляет штору и в комнате остается лишь два человека.

Отредактировано Lars Hogg (2017-01-04 03:09:55)

0

13

Террен выпадает из своего кошмара в тот же миг, когда слышит голос. Удар по руке, вспыхивающий болью, его не отрезвляет. А голос, не заданный толком вопрос, едва начатый - выталкивает на поверхность со всей силы.
Едва ли можно смотреть с большей ненавистью, чем смотрит сейчас Сорокопут в полумраке кабинета на человека, что прижимает лезвие к горлу того, за кого Террен готов убить. И умереть.
- Ты его не тронешь. Не тронешь, - повторяет он хрипло и дергается, рывком, нечеловеческим усилием воли поднимаясь на ноги даже не смотря на то, что перед глазами все плывет, не смотря на то, что разум затуманен наркотиком более, чем полностью. Не смотря на то, что удар в живот все еще весьма неприятная штука, а Ларс бил не скупясь, со всей силы. Не смотря на то, что по телу все еще идут судороги от искалеченного, закоротившегося мозга. Террен скребет ногтями по своему камзолу, вынимая последнее лезвие.
- Не трогай его. - На миг в голосе Армори звучит что-то, что можно принять за бессильную, глухую мольбу. За отчаяние. За страх.
Он смотрит Дане в глаза, испуганные и больные, запавшие глаза, беззвучно шевеля губами и в этот момент ненавидя Ларса Хогга всей своей искалеченной душой. И вскидывает руку с ножом.
Лезвие вибрирует там, где только что была голова Пересмешника, буквально в паре дюймов от виска Дане. Ларса там уже нет, Сорокопут словно сквозь подушку слышит шелест и скрип. И валится обратно на пол кулем, влекомый очередной судорогой.
В полумраке кабинета этого не видно, но щеки Сорокопута прочерчивают две влажные узкие полоски.

0


Вы здесь » Dragon Age: A Story Being Told » ЗАВЕРШЕНО: ЛИЧНЫЕ ЭПИЗОДЫ » Hush, little baby, don't say a word